tal_gilas: (minstrel boy)
[personal profile] tal_gilas
Глава 5
Второй семестр

Ловите нам лисиц, лисенят, которые портят виноградники, а виноградники наши в цвете.
Песнь Песней, 2:15




Второй семестр в школе обычно остановится серьезным испытанием на прочность для принципов и убеждений любого мальчика. В течение первого полугодия новизна ощущений, одиночество, страх неведомых наказаний, уважение к старшим, желание выделиться среди сверстников – все это заставляет мальчика быть честным и прилежным. Но эти побудительные причины отступают, когда новизна сменяется привычкой, и многие мальчики, поначалу казавшиеся столь многообещающими, через короткий срок оказываются ленивыми, порочными или равнодушными.
Но для Эрика опасность здесь была сравнительно небольшой, поскольку он по-прежнему оставался приходящим учеником, и должен был пробыть им еще полгода. Напротив, он хотел и во втором семестре сохранить за собой привилегированное положение первого ученика; а поскольку он по-прежнему оставался в классе мистера Гордона, Эрику очень хотелось начать с чистого листа и, если возможно, вновь подняться в глазах учителя.
Но популярность стала для него настоящей ловушкой. Эрик наслаждался и гордился ею, он отчасти даже сердился на Рассела, который не вполне разделял его чувства; но Рассел гораздо лучше был знаком со школьной жизнью, чем Эрик, и искренне боялся, что тот «последует за большинством на зло».
«Списывание», которое поначалу потрясло и оскорбило Эрика, во втором семестре процветало как никогда, приобретя хроническую форму. Когда мальчики повторяли урок, кто-нибудь обычно крупными буквами переписывал тот отрывок, который надлежало выучить наизусть, и аккуратно прикалывал к передней стенке стола мистера Гордона. Любой, кто желал, мог читать по шпаргалке, почти не рискуя попасться; и, как и прежде, теми немногими, кто отказывался участвовать в этом мошенничестве, были Эрик, Рассел и Оуэн.
Эрик не желал терпеть этот обычай; он ни разу даже не скосил глаза на листок, когда наступала его очередь отвечать. Но, все равно, он никогда и не возражал против этого обыкновения, даже если из-за своей честности вынужден был спуститься на несколько мест. Более того, он смеялся, когда кто-нибудь рассказывал, как избежал позорного провала, прибегнув к шпаргалке; Эрик даже зашел так далеко, что позволял другим мальчикам думать, будто он и сам не отказался бы воспользоваться наивностью учителя.
- Слушай, Уильямс, - сказал Дункан однажды утром, когда они прогуливались по школьному двору, - ты знаешь урок?
- Нет, - сказал Эрик, - нетвердо, во всяком случае. Я просидел за книжкой не больше десяти минут.
- Ну и ладно; может, сыграем в теннис? Рассел и Монтегю уже заняли для нас площадку.
- Тогда я провалюсь.
- А вот и нет. Хочешь, я приколю шпаргалку поближе к тебе.
- Мне и так не страшно! – воскликнул Эрик. – Я готов рискнуть.
И мальчики побежали на площадку для игры в теннис. Эрик решил посвятить повторению урока последнюю четверть часа перед занятиями. Они с Расселом играли против Дункана и Монтегю, и обе пары были равны по силе. Они сыграли дважды, и каждая сторона по очереди победила; тогда Дункан, пребывая в превосходном настроении, крикнул:
- Ну, Рассел, а теперь сыграем на победителя!
- Найдите мне замену, - сказал Рассел. – Я не знаю урока, так что мне нужно пойти позаниматься.
- Да забудь ты про урок, - произнес Монтегю. – Кто-нибудь, конечно, его перепишет, и старина Гордон ничего не заметит.
- Монтегю, ты забываешь, что я до этого не унижаюсь.
- Да, да, конечно. Что ж, наверное, так и надо. Жаль, что я не такой правильный, как ты.
- Рассел славный парень, - добавил Монтегю, опираясь на ракетку и глядя вслед уходившему Расселу. – Слушай, Уильямс, ты-то останешься?
- Нет, мне тоже пора, я не знаю урока и наполовину.
- Нет, нет! Не уходи! Вон идет Ллевеллин, он встанет вместо Рассела. Мы обязаны сыграть на победителя!
И Эрик снова сдался; когда зазвонили часы, он побежал в школу, потный и раздосадованный. Он чуть не расплакался, когда Рассел прошел мимо и шепнул:
- Мне как раз хватило времени на Горация! Теперь я хорошо знаю урок.
Эрик все еще цеплялся за соломинку, надеясь, что он успеет вызубрить урок, прежде чем класс вызовут отвечать. Но его подстерегало новое искушение. Как только он сел на место, Грэм шепнул ему:
- Уильямс, твоя очередь переписывать Горация. В последний раз это делал я.
Бедный Эрик. Он пожинал плоды собственного желания оставаться популярным среди мальчиков любой ценой; это и мешало ему мужественно протестовать против общего жульничества. И все теперь, видимо, полагали, что Эрик, во всяком случае, не придает этому особого значения; и сам он никогда не высказывал своего мнения, даже в ту минуту, когда ему пришлось доказывать  свою непричастность. Но теперь Эрику предстояло зайти дальше, чем до сих пор. Он отстранился…
- Моя очередь? В каком смысле?
- Ты же прекрасно знаешь, что мы переписываем урок по очереди.
- Ты хочешь сказать, что Оуэн и Рассел тоже это делали?
- Нет, конечно. Наши святоши ничем подобным заниматься не станут, сам знаешь.
- Я не хочу, Грэм, - ответил Эрик, сильно покраснев.
- А вот это уже трусость, - сердито сказал Грэм. – Ну и ладно, сам перепишу.
- Нет, давай сюда, - вдруг сказал Эрик. – Передай незаметно.
Совесть тут же напомнила о себе. Боясь оскорбить Грэма, он согласился сделать то, что от души презирал, и Эрику было очень неловко.
- Вот, - сказал он, презрительно отталкивая от себя листок. – Я все переписал и больше не желаю иметь с этим ничего общего.
Едва он успел закончить, класс вызвали отвечать. Баркер, взяв шпаргалку, приколол ее, как обычно, к передней стенке учительского стола. Эрик никогда раньше не видел, чтобы это так проделывали так небрежно и неаккуратно; он твердо уверился (и это было так на самом деле), что Баркер нарочно приколол листок кое-как, в надежде, что шпаргалку обнаружат, и Эрик снова попадет в беду. Он мучился от дурных предчувствий, и, когда его вызвали, не сумел сказать ни слова из урока. Но, хоть Эрик во многом и покорился школьным обычаям, он еще не отказался от собственных притязаний на благородство и незапятнанную честь; он не смотрел в шпаргалку и даже отказывался повторять то, что подсказывали ему сидевшие по обе стороны мальчики. Мистер Гордон, прождав несколько секунд, сказал:
- Вижу, сэр, вы совсем не знаете урока. Ступайте на последнее место и перепишите урок пять раз.
«"Перепишите урок", - подумал Эрик. - Вот и воздаяние».
Пристыженный, полный гнева и досады, он уселся ниже подлого Баркера, на самом последнем месте.
Случилось так, что во время урока огонь в камине начал дымить, и мистер Гордон велел Оуэну приоткрыть окно. Как только это было проделано, шаловливый морской ветерок, ворвавшись в комнату, начал теребить и трепать листок, приколотый к учительскому столу. Послышался легкий шелест. Дункан в испуге легкомысленно вытащил булавку, и листок немедленно взмыл на воздух; он изящно пролетел над головой Рассела, сидевшего на одном из первых мест, и, описав несколько кругов, приземлился в середины комнаты.
- Принесите мне этот листок, - потребовал мистер Гордон, полный смутных подозрений.
Несколько мальчиков неуютно заерзали. Эрик нервно огляделся.
- Вы меня слышите? Принесите мне этот листок.
Наконец кто-то поднял его и отнес учителю. Целую минуту мистер Гордон рассматривал шпаргалку, не говоря ни слова. Досада, глубочайшее отвращение, нарастающий гнев боролись в его душе. И наконец он обрушился на Эрика, чей почерк узнал.
- Так, сэр! второй раз я ловлю вас на подлом обмане. Я думал, это невозможно. Но ваше лицо и поведение выдают вас. Вы навсегда утратили мое доверие. Я презираю вас!
- Честное слово, сэр, - сказал Эрик, мучимый раскаянием, - я не хотел…
- Молчите! Вы уличены, поскольку правда всегда становится известной. Я сообщу о вашем поступке доктору Роулендсу.
Вызвали отвечать следующего мальчика, и он провалился. То же самое случилось со следующим, и так далее. Монтегю, Грэм, Ллевеллин, Дункан, Баркер – все они безнадежно провалились; только двое ответили урок правильно – Рассел и Оуэн.
Лицо мистера Гордона становилось все мрачнее и мрачнее. Неподдельная боль, которую он испытал при этом открытии, наконец уступила место ничем не сдерживаемому негодованию.
- Лживые, бесчестные мальчишки! – выкрикнул он. – С этого дня я буду обращаться с вами совсем по-другому! Весь класс, кроме Рассела и Оуэна, будет оставаться каждую субботу на дополнительный урок. Ни одному из вас я отныне не буду доверять! Я считал вас порядочными людьми – и ошибся. Ступайте!
Сказав это, он величественным жестом, исполненным отвращения, отослал мальчиков на места.
Те расселись, с видом робким и пристыженным. Эрик, глубоко уязвленный, крутил в руках клочок бумажки, не решаясь поднять глаза, и даже Баркер искренне сожалел о том, что столь бездумно уступил желанию насолить Эрику. Прочие молчали и сидели с несчастным видом.
В двенадцать часов двое мальчиков остались в классной комнате, желая поговорить с мистером Гордоном. Это были Эрик Уильямс и Эдвин Рассел; но их переполняли разные чувства.
Эрик первым подошел к учительскому столу. Мистер Гордон взглянул на него.
- Вы, Уильямс! Я удивляюсь, как у вас хватает наглости разговаривать со мной. Ступайте. Мне нечего вам сказать.
- Но, сэр, я хотел объяснить…
- Ваша вина очевидна, Уильямс, и вы за это еще ответите. Ступайте, я вам говорю.
Эрика охватила ярость; он в бешенстве топнул ногой и воскликнул:
- Я все-таки скажу, сэр! Вы уже давно ко мне несправедливы, но я не…
И тут мистер Гордон с силой стукнул его тростью по спине. Эрик замолчал. Несколько секунд он в гневе смотрел на учителя, а потом сказал:
- Хорошо, сэр. Я расскажу доктору Роуленду, что вы ударили меня, прежде чем выслушать.
И он вышел, громко хлопнув дверью.
Прежде чем мистер Гордон успел оправиться от удивления, к нему приблизился Рассел.
- Ну, мой мальчик, - сказал учитель, немедленно смягчаясь и ласково гладя Рассела по голове, - что ты хочешь сказать? Ты не представляешь себе, как я, в своем нынешнем состоянии, рад, что, по крайней мере, тебя не коснулась зараза. Но я знал, Эдвин, что могу тебе доверять.
- Сэр, я хочу заступиться за Эрика… за Уильямса.
Мистер Гордон опять помрачнел – и с негодованием перебил Рассела:
- Ни слова больше! Ни слова! Уже во второй раз этот мальчишка намеренно обманул меня. И на сей раз он вовлек в свой подлый обман еще и других.
- Сэр, вы ошибаетесь. Я понятия не имею, как Уильямс дошел до того, чтобы переписать урок, но я знаю, что он не пользовался шпаргалкой и не стал бы этого делать и впредь. Разве вы сами не видели, сэр, что он смотрел в другую сторону, когда отвечал?
- Это очень великодушно с твой стороны, Эдвин, - защищать его, - холодно произнес мистер Гордон, - но, во всяком случае, прямо сейчас я не стану тебя слушать. Оставь меня; мне очень грустно, и мне нужно поразмыслить над этим отвратительным случаем.
Безутешный Рассел ушел – и разыскал Эрика, который расхаживал туда-сюда по коридору, ожидая, когда доктор Роулендс выйдет из библиотеки.
- Эрик! – воскликнул Рассел. – Как ты дошел до того, чтобы переписывать шпаргалки?
- Мне правда очень стыдно, Рассел, - ответил тот, - и я бы все объяснил, я так и сказал Гордону! Но он меня презирает. Какой позор… но, честно говоря, мне теперь все равно.
- Мне страшно жаль, что вы так и не помирились. Но не забывай, ты дал ему вескую причину тебя подозревать. Я знаю, Эрик, что ты никогда не пользуешься шпаргалками, и от этого мне еще обиднее, что ты взял и переписал урок.
- Но ведь Грэм попросил меня это сделать и назвал трусом, когда я отказался.
- Ох, Эрик, - сказал Рассел, - тебя еще и не о таком попросят, если ты будешь с такой легкостью соглашаться. Я бы на твоем месте ничего не говорил доктору Роулендсу.
Эрик послушал дружеского совета и, полный унижения, отправился домой. Там он мужественно дал отцу полный отчет о случившемся, и в тот же день мистер Уильямс написал мистеру Гордону письмо с извинениями. Когда класс собрался на следующее утро, мистер Гордон произнес ледяным тоном:
- Уильямс, я не стану дополнительно наказывать вас за ваш проступок, однако каждую субботу вы вместе со всеми будете оставаться на занятия.
С этого дня Эрик чувствовал, что он заклеймен и подозреваем; это ощущение привело к наихудшему эффекту. Он становился все беспечнее в учебе, все равнодушней и легкомысленнее в поведении. Теперь его обогнали несколько мальчиков, которых он с легкостью обошел бы раньше, и на некоторое время вся энергия Эрика была направлена на то, чтобы удержать превосходство в играх, в которых он по-прежнему выходил победителем благодаря своей силе и живости.
Был воскресный вечер в конце второго семестра, и мальчики играли на зеленой лужайке или полулежали на скамейках, занимаясь чтением или развлекаясь болтовней. Эрик сидел на траве, в маленьком кружке своих близких друзей, наслаждаясь морским ветерком. Наконец зазвонил колокол школьной часовни, и все отправились на вечернюю службу. Эрик обычно сидел вместе с Дунканом и Ллвеллином, сразу за скамьями, отведенными для случайных посетителей. Скамью прямо перед ними в тот вечер занимала забавная, с точки зрения мальчиков, публика, а именно: пожилой мужчина с длинными седыми волосами и две тучных дамы, одетых чересчур моложаво, хотя обеим заметно перевалило за сорок. Их появление сразу же обратило на себя все взгляды; как только дамы уселись, Дункан и Ллевеллин захихикали. Белые шляпки дам были отделаны длинными зелеными листьями и цветам, они как раз виднелись над спинкой семьи и вызвали у мальчиков большое оживление, особенно когда Дункан, неисправимый шутник, принялся украшать их обрывками бумаги.  Но Эрик еще не привык с пренебрежением относиться к торжественной атмосфере храма и к тому священному действу, в котором они участвовали. Он пытался не обращать внимания на Дункана и внимать словам службы; на некоторое время ему это даже удалось, хотя Эрик сидел меж двух шутников, которые постоянно обменивались знаками с другими мальчиками, а значит, сосредоточиться было очень трудно. И к тому же в глубине души ему самому захотелось развлечься.
Наконец началась проповедь, и Ллевеллин, у которого был кузнечик в бумажной клеточке, вдруг выпустил узника. Сделав скачок, тот оказался на спинке скамьи; вторым прыжком кузнечик перелетел на плечо самой тучной дамы. Дункан и Ллевеллин захихикали громче, и даже Эрик не смог подавить улыбку. Но когда дама, почувствовав на плече какое-то движение, подняла руку, и кузнечик прыгнул прямо в зелень, украшавшую ее шляпку, все трое не выдержали и разразились смехом, который тщетно старались скрыть, наклоняя головы и зажимая себе рты руками. Эрик, единожды дав себе волю, теперь безудержно веселился, и злополучная дама только усугубляла положение, неуклюже пытаясь избавиться от непрошеного гостя и обнаружить источник смеха, который она не могла не слышать. Наконец мальчики расхохотались так громко, что сразу несколько человек повернулись в их сторону, и столь легкомысленное поведение не укрылось от строгого взора доктора Роулендса. Он прервал свою проповедь и в ту же секунду пригвоздил мальчиков к месту негодующим взглядом. Тишина была немедленно восстановлена; вспугнутые шалуны тут же превратились в небывалых паинек, хотя кузнечик по-прежнему невозмутимо сидел среди искусственной зелени. Тем временем тучная дама поняла, что по какой-то неведомой причине она уже некоторое время служит источником общего веселья; решив, что кто-то намеренно пожелал выставить ее на посмешище, она обернулась с очень уязвленным видом. Эрику стало стыдно, когда он понял, что она по-настоящему обижена; он горько пожалел о том, что принял участие в этой проказе.  
На следующее утро доктор Роулендс, в полном облачении, торжественно вошел к четвертому классу. При его появлении все мальчики встали; перекинувшись несколькими словами с мистером Гордоном, директор жестом велел школьникам сесть. У Эрика замерло сердце.
- Уильямс, Дункан и Ллевеллин, встаньте! – велел доктор.
Названные мальчики, красные, потупившиеся, выстроились перед ним.
- Я с прискорбием заметил, - продолжал доктор, - ваше постыдное поведение в церкви вчера вечером. Насколько я понял, вы веселились в этом священном месте, притом за счет других людей. Уроки, полученные вами здесь, будут ни на что не годны, если мы не научим вас быть почтительными с Богом и учтивыми с людьми. И особенно мне было досадно видеть, что вы, Уильямс, один из первых учеников в классе, принимали участие в этом легкомысленном развлечении. Всех вас я жду в двенадцать часов в библиотеке.
В двенадцать часов все трое были наказаны. Дункан и Ллевелин, которым и раньше доставалось от доктора Роулендса, совершенно не огорчились – они со смехом вышли в коридор, чтобы рассказать ожидавшей их кучке товарищей, сколько ударов они получили. Но только не Эрик. Он впервые был наказан всерьез, и оттого ощущал это особенно остро. Для его гордой натуры этот позор был непереносим. В ту минуту он ненавидел доктора Роулендса, ненавидел мистера Гордона, ненавидел однокашников… ненавидел всех! Его выпороли; эта мысль не давала ему покоя: его, Эрика Уильяма, вынудили принять унизительное телесное наказание! Он в бешенство протолкнулся мимо остальных и как можно быстрее, злой и нераскаянный, зашагал через школьную лужайку.
У ворот его встретил Рассел; эта встреча показалась Эрику крайне неуместной. Ему было стыдно смотреть в глаза другу, стыдно говорить с ним. Он завидовал Расселу и горько жалел об утраченной репутации. Эрик хотел пройти мимо, как бы не заметив Рассела, но тот ему не позволил. Рассел первым подошел к нему и дружески взял за руку. Малейший намек на недавно пережитое им унижение заставил бы Эрика взорваться, но Рассел был слишком великодушен, чтобы об этом напоминать. Он заговорил с Эриком, как будто ничего не произошло, и попытался навести друга на мысль о чем-нибудь более приятном. Эрик ценил его доброту, но он по-прежнему дулся и сердился. Лишь когда они дошли до самого дома, тучи разошлись. Но когда Рассел сказал: «До свиданья, Эрик. Не вешай нос!», наш герой не выдержал. Схватив друга за руку, он с силой сжал ее и пылко произнес:
- Милый, добрый Эдвин! Хотел бы я походить на тебя. Если бы все мои друзья были такими, как ты, я бы не знал горестей.
- Нет, Эрик, - ответил Рассел, - это я должен тебе завидовать. Ты намного умнее и сильнее, чем я, и ты не представляешь, как я рад, что мы друзья.
Они расстались у двери, и Рассел пошел обратно, грустный и задумчивый. А Эрик, даже не ответив на радостное приветствие младшего брата, взбежал по лестнице наверх, бросился на кровать и в одиночестве предался печальным мыслям о пережитом позоре. Все еще пылая негодованием, он чувствовал, что в его сердце что-то окаменело. Он не просил у Творца ни помощи, ни прощения, и причиной скорби было не раскаяние, а гордыня и гнев. 
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.
Page generated Jul. 23rd, 2017 04:53 am
Powered by Dreamwidth Studios