tal_gilas: (minstrel boy)
[personal profile] tal_gilas
Глава 8
«НА БУКСИРЕ»

                                        Беда всегда приходит к нам не сразу.
                                     Сперва струится тонким ручейком, -
                                     Играючи его ты остановишь;
                                     Потом мутнеет, ширится, - и вот
                                     Уж мудрость вместе с верою бессильны
                                     Направить вспять стремительный поток.

                                                          Старинная пьеса
(«Приключения Найджела», пер. Н.Л. Рахмановой)




С огромным восторгом Эрик узнал на следующее утро, когда огласили школьный список, что он перешел в «Раковину» - так назывался промежуточный класс между четвертым и пятым. Рассел, Оуэн и Монтегю тоже перешли, но остальные их друзья пока что остались в младшем классе.
Мистер Роуз, новый учитель Эрика, во всех отношениях отличался от мистера Гордона. Он не отличался блистательным умом и не был столь энергичен, поэтому ему не удавалось воспламенить умных мальчиков любовью к учению, наподобие мистера Гордона. Зато он был искренним, ревностным христианином; будучи ничуть не менее щепетильным в вопросах чести и питая такое же отвращение к пороку в любой его форме, мистер Роуз не был подвержен вспышкам ярости, которые мистеру Гордону не удавалось сдерживать. В юности он пережил сильное разочарование и серьезные, даже мучительные испытания, но возвышенная натура мистера Роуза, подобно золоту, вышла из огня нетронутой. Теперь он жил только ради школьников, и вся его жизнь представляла собой сплошное служение их нуждам и интересам. Мальчики чувствовали это, и даже самые испорченные из них, в минуты худших порывов, не переставали любить и уважать мистера Роуза. Но он не искал благодарности, не ждал ее и не требовал; в уплату за свое самоотречение он не желал привязанности. Им двигал чистый дух самоотверженной любви к человеку, и он безмерно радовался, если ему удавалось уберечь кого-нибудь из своих подопечных от ошибки или вернуть заблудшего с опасного пути.
Мистер Роуз был неженат, а потому не держал пансионеров. Он жил в здании школы и заботился о тех мальчиках, которых принимал доктор Роулендс.
Таков был наставник, у которого оказался Эрик; мальчик сильно боялся, что злые слухи достигли ушей мистера Роуза и у того успело составиться о нем неблагоприятное впечатление. Но вскоре он убедился в обратном. Мистер Роуз с самого начала обращался с ним с большой добротой, и Эрик почувствовал, что, как бы дурно он ни вел себя раньше, теперь у него появилась возможность начать с чистого листа. Его охватил прилив надежды; поначалу он прилежно занимался и даже – ненадолго – опередил двух своих давних соперников, Оуэна и Рассела.
С самого начала мистер Роуз питал к Эрику большой интерес. Старшие редко могли заглянуть в ясные синие глаза этого мальчика и не заинтересоваться им, особенно когда узнавали, что отец и мать Эрика уехали за тысячи миль, оставив сына посреди многочисленных опасностей. Учитель часто приглашал его, Рассела, Оуэна и Монтегю поужинать с ним в библиотеке, что давало мальчикам право засидеться позже обычного и насладиться куда более приятным и тихим вечером, чем в «комнате пансионеров». Мальчики и учитель вскоре привыкли друг к другу, и мистер Роуз получил возможность на свой лад преподать им много полезных наставлений вне формальной дисциплины уроков и шаблонных поучений.
С точки зрения Эрика, жизнь в «комнате пансионеров» оказалась куда более грубой и шумной, чем он ожидал. Заниматься там было невозможно, за исключением специально отведенного для приготовления уроков времени, и долгими, темными зимними вечерами в комнате обычно воцарялась скука. Иногда, впрочем, пансионеры затевали какую-нибудь обычную мальчишескую игру, вроде «медвежьей травли»* или чехарды, или развлекались «охотой за привидением», то есть гонялись по темным коридорам и лестницам за кем-нибудь из своих товарищей, закутанным в простыню. Это было очень весело, но бывало так, что все уставали от игр и ничего не могли придумать, и тогда для многих время текло очень медленно. Тогда некоторые мальчики – не из лучших – как и следовало ожидать, от безделья занимали себя проказами или издевательствами.
Однажды пансионеры изобрели забаву, которая чрезвычайно раздражала Эрика и вызывала у него отвращение. На длинных, окованных железом столах в «комнате пансионеров» стояли по две или три сальных свечи в жестяных подсвечниках – это был единственный источник света. Разумеется, со свеч часто приходилось снимать, а поскольку щипцы обыкновенно бросали как попало и они ломались сразу же, как только их приносили в комнату, единственным способом было снимать нагар пальцами, и мальчикам это очень нравилось. Однажды вечером Баркер, сняв нагар, внезапно положил дымящийся комок сала на макушку маленькому тихому мальчику по фамилии Райт, который как раз сидел рядом. Нагар продолжал дымиться, но Райт ничего не замечал. Наконец Баркер в восторге воскликнул:
- Труба дымит!
И он расхохотался.
Несколько мальчиков подняли головы, и вскоре все присутствовавшие в комнате поняли, в чем дело, кроме маленького Райта, который, ничего не подозревая, трудился над письмом домой.
Эрику это пришлось не по нраву, но, не желая снова ссориться с Баркером, он промолчал и притворился, что ничего не видел. Но Рассел негромко произнес:
- У тебя что-то на голове, Райт.
Мальчик, подняв руку, поспешно стряхнул дымившийся нагар с волос.
- Вот гадость, - сказал он, когда свечное сало упало на бумагу и оставило безобразное пятно.
- Кто тебя просил мешаться? – поинтересовался Баркер, в гневе оборачиваясь к Расселу.
Тот, как обычно, не обратил на него ни малейшего внимания, и Баркер, еще немного побушевав, повторил свою выходку с другой жертвой. Рассел думал, что мальчики на сей раз будут настороже, поэтому он спокойно занимался своим делом. Но, когда Баркер вновь злорадно закричал: «Труба дымит!», все, кто в это время был занят чтением или письмом, принялись ощупывать свои макушки, чтобы узнать, не сделались ли они жертвами злой шутки. И так продолжалось около получаса.
Эта забава, сама по себе нелепая и отвратительная, постоянно повторяясь, сделалась крайне неприятной. Отныне никто из мальчиков не мог спокойно заняться каким-нибудь тихим делом, не опасаясь, что к нему тихонько подкрадутся сзади и положат на макушку мерзкий комок дымящегося свечного сала; но ни Баркер, ни маленькая компания его подражателей, казалось, не намеревались отказываться от этого недостойного увеселения.
Однажды вечером, когда кто-то, как обычно, выкрикнул: «Труба дымит!», Эрик, увидев направленные на него взгляды нескольких мальчиков, убедился, что на сей раз эту шутку сыграли с ним. Он возмущенно встряхнул головой, и, разумеется, с его макушки свалился комок нагара. Эрик пришел в ярость; он вскочил и крикнул:
- Клянусь, я больше не стану вот так стоять и терпеть!
- Ну так сядь, - хмыкнул Баркер.
- А, это ведь был ты, да? Вот тебе! – и с этими словами Эрик схватил со стола один из подсвечников и запустил в голову Баркеру.
Тот успел пригнуться, но подсвечник, просвистев мимо, рассек ему лоб, так что хлынула кровь.
- Я тебя убью за это! – взревел Баркер, бросился на Эрика и схватил его за волосы.
- А я убью тебя, зверь ты этакий! – воскликнул Аптон, двоюродный брат Рассела, учившийся в пятом классе (он как раз в это время вошел в комнату). Оторвав Баркера от его жертвы, Аптон в качестве предостережения надавал ему затрещин, а потом обратился к Эрику:
- Вот что, молодой человек, так делать нельзя. Ты попадешь в большую беду, если будешь швыряться подсвечниками.
- В последний месяц из-за Баркера и его подлых штучек в комнате было нельзя находиться! – горячо возразил Эрик. – Кто-то должен его остановить. Я сам это сделаю, если больше никто не решится!
- Это не я положил тебе нагар на голову, идиот, - прорычал Баркер.
- А кто тогда? И откуда мне было знать? Ты ведь это начал!
- Замолкни, Баркер, - велел Аптон. – Я уже слышал про твои делишки. И если я тебя однажды поймаю с поличным, то преподам хороший урок. А ты, Уильямс, можешь заниматься у меня в кабинете, если хочешь.
Аптон был добродушным и крепким восемнадцатилетним юношей, которого все в школе любили за смелость и благородный облик. Он ненавидел травлю и часто заступался за младших, а те, в свою очередь, обожали его и охотно делали все, что он им говорил. Аптон, конечно, не желал никому причинять зла – но, тем не менее, причинял. Он был полон неверно направленных порывов и очень хотел казаться мужественным; но мужественность, по его мнению, заключалась в бесстрашном пренебрежении всеми школьными правилами и в самых бесшабашных выходках. Поэтому ему никогда не удавалось сблизиться со своим кузеном Расселом, которого Аптон очень любил. Тот был слишком щепетилен и независим. Эрик, напротив, был именно из тех мальчиков, которые привлекали внимание Аптона – и, в свою очередь, боготворили его. Ловкость и отвага Эрика делали его идеальным участником любой задуманной проказы; но Аптон, который и прежде выделял этого мальчика из толпы, содрогнулся бы, если бы узнал, в какой мере его собственный пример послужит тому, чтобы истребить все благие намерения Эрика и нанести непоправимый вред тому, к кому Аптон так привязался.
С тех пор Эрик проводил много времени в кабинете Аптона и не отходил от него на площадке на игр. Несмотря на разницу в возрасте и в положении, они стали настоящими друзьями, хотя их дружба то и дело нарушалась маленькими размолвками. Впрочем, Эрик и Аптон еще теснее сближались после того, как проводили несколько дней, не разговаривая друг с другом.
- Твой кузен Аптон взял Уильяма на буксир, - заметил Монтегю однажды вечером, глядя, как эти двое, взявшись под руки, бродили по пляжу.
- Да, и я об этом жалею.
- Я тоже. Мы теперь почти не видим Эрика.
- Это не единственная причина, - сказал Рассел, обладавший редкой привычкой всегда доходить до сути дела.
- Ты имеешь в виду, что тебе не нравится, когда старшие мальчики берут младших на буксир?
- Да, Монтегю. Когда-то у меня даже была на этот счет своя теория. Я думал – старший может сделать много добра младшему, и они будут стоять друг за друга, как рыцарь и его оруженосец. Ты же читал, как воспитывали рыцарей, Монти – их учили подчинять тело духу, владеть собой, любить Бога и всегда говорить правду. По-моему, это очень возвышенно и благородно. Но когда старший мальчик берет на буксир младшего, мы-то хорошо знаем, что младший будет получать отнюдь не такие уроки.
- Да, Рассел, ты прав, для младшего, в любом случае, здесь нет ничего хорошего. Во-первых, он попадает в неестественную зависимость; десять к одному, что он зазнается, и тогда его характер не сможет раскрыться по-настоящему. И потом, младшему обычно достаются сплошные пинки и насмешки от остальных, которые ему завидуют; и если его защитник покинет школу или что-нибудь еще с ним случится, горе младшему!
- Ну, тут я за Эрика не боюсь, - сказал Рассел, - он сможет за себя постоять. И, в конце концов, он такой славный парень. Не думаю, что даже Аптон сможет его испортить; после того как их берут на буксир, портятся обычно самовлюбленные мальчики, из которых можно лепить что угодно.
Рассел отчасти был прав. Эрик таки научился дурному от Аптона, и ложно понятое «поклонение герою» имело свои дурные результаты. Но он был слишком благороден и обладал достаточно развитым самоуважением, чтобы не впасть в зависимость, как это часто случается с маленькими глупышами, которым «посчастливилось» оказаться на буксире.
И Эрик не бросал старых друзей, за исключением Оуэна. Между ними возникло явное охлаждение, с примесью легкого взаимного презрения. Эрик пренебрежительно посматривал на Оуэна, который целый день только тем и занимался, что корпел над уроками и не выказывал никакой склонности к веселью. Оуэн, в свою очередь, посмеивался над жаждой популярности, которая часто сбивала Эрика с пути и которую сам он презирал. У Оуэна действительно было мало друзей в школе; единственным, кто знал его достаточно хорошо, чтобы уважать и любить, был Рассел – он нашел в Оуэне человека, державшегося на одной высоте с ним. Но Рассел видел лучшее в каждом, поэтому все его тоже любили; а больше всех он любил Эрика, хотя и нередко сожалел о его ошибках, случавшихся чаще и чаще.
Однажды, когда Эрик и Рассел вместе гуляли по площадке для игр, мимо прошел мистер Гордон. Мальчики сняли шапки; учитель кивнул Расселу и ласково улыбнулся ему, но как будто не заметил Эрика и не ответил на его приветствие. Он недолюбливал этого мальчика все сильней и окончательно отказался от надежды на его исправление. Баркер, который стоял неподалеку в ту минуту, удостоился от мистера Гордона такого же холодного взгляда, что и Эрик.
- Вот упрямый черт! – сказал Эрик, когда учитель скрылся. – Ты видел, что он нарочно со мной не поздоровался?
- «Упрямый черт!» Эрик, я впервые слышу, как ты ругаешься.
Эрик покраснел. Он совсем не хотел так выражаться в присутствии Рассела, хотя в разговорах с другими мальчиками с его уст часто срывались куда более грубые слова. Но Эрику не нравилось, когда его упрекали, даже если это делал Рассел, и он, вспыхнув, ответил:
- Господи помилуй, Эдвин, да разве это ругательство? Ты такой строгий, такой набожный, и я люблю тебя за это, но, честное слово, ты совсем не похож на других. Никто здесь не смотрит косо на тех, кто ругается… по-настоящему ругается, я имею в виду.
Рассел молчал.
- И потом, что тут страшного? Я не имел в виду ничего такого. Знаешь, я тут как-то задумался об этом и понял, что вы с Оуэном – единственные в школе, кто не ругается.
Рассел по-прежнему не проронил ни слова.
- В конце концов, я не ругался, я просто назвал мистера Гордона упрямым чертом!
- Эрик, молчи, пожалуйста, молчи! – печально произнес Рассел. – Полгода назад ты бы не стал произносить таких слов.
Эрик знал, что его друг имеет в виду. Перед ним встали образы отца и матери, сидевших в своем опустелом доме в Индии. Они думали о сыне, молились за него… все их упования были сосредоточены на нем. На нем! Эрик знал, что каждый день делал и говорил много такого, что поразило бы их в самое сердце. Он знал, что нравственные принципы быстро покидали его – и что же оставалось? Дерзкий, скверный мальчишка.
Все это пронеслось в его сознании. Эрик вспомнил, как сам он поначалу был шокирован, заслышав сквернословие; и даже когда бранные слова сделались знакомыми и перестали его ужасать, он решился никогда не усваивать этой привычки. Потом он вспомнил, как постепенно их звучание стало казаться ему приятным – они символизировали свободу и независимость от моральных ограничений, открытое отвержение всех авторитетов; поэтому он начал восхищаться сквернословами, особенно Дунканом, а потом и своим новым кумиром, Аптоном. И наконец, Эрик вспомнил, как в один прекрасный день у него самого вырвалось бранное слово, и как странно оно прозвучало, и как улыбнулся Аптон, услышав это, хотя Эрик тут же ощутил болезненный укол совести; но после того как он в первый раз выругался, сквернословие перестало казаться ему таким ужасным и постепенно превратилось в привычку, так что даже и совесть перестала напоминать Эрику, что он поступает дурно.
Он подумал обо всем этом и опустил голову. Гордость вспыхнула в нем, но в конце концов Эрик признал:
- Эдвин, ты, конечно, прав, а я, как всегда, ошибаюсь. Но я никогда не смогу стать таким, как ты! – добавил он печально.
- Милый Эрик, не думай, что я вечно читаю тебе проповеди – честное слово, я этого не хочу. Но все-таки позволь заметить, что ты был бы намного счастливее, если бы не покорялся злу, которое нас окружает. Не забывай, я знаю о школе больше, чем ты.
Мальчики молча пошли дальше. В тот вечер Эрик опустился на колени у своей кровати и стал молиться, чего не делал уже очень давно.
И пусть смеются те, кто считает, что «малый грех – не грех». Но я напомню им эти слова:

Хотя твой грех – лишь детский пустячок,
Был все же неповинен в нем Иисус
В младенческие лета; за него
Терпел Он боль, а после принял смерть.
За грех, который славим мы как храбрость,
Шипы терзали Господа чело.

----
*Медвежья травля - игра, которая заключается в том, что один игрок ("медведь") садится или становится в центре комнаты; другой игрок становится "поводырем". "Медведь" и "поводырь" держатся за концы короткой веревки (шарфа, ремня), длиной около двух футов. Остальные участники становятся вокруг. Их цель - осалить "медведя" (но только после того как "поводырь" подаст сигнал, крикнув: "Медведь на свободе!"); "медведь" и "поводырь" в свою очередь могут салить остальных игроков. Если им удастся осалить кого-либо, осаленный становится "медведем", прежний "медведь" поводырем, а прежний "поводырь" занимает место в кругу игроков. Иногда салят рукой, иногда платком, завязанным на конце узлом (что, конечно, больнее).



Date: 2017-03-09 07:30 pm (UTC)
From: [identity profile] hild-0.livejournal.com
Спасибо за историю. Чем дальше, тем интереснее.

Читаю и думаю вот о чем. Мама и тетя Эрика с тревогой думают о школе - главным образом о том, что ребенка там испортят, научат плохому, сделают хуже. Но мысли о том, чтобы устроить все как-то иначе, у них не возникает.
Все вокруг отправляют мальчиков в школы и надеются, что как-то обойдется? Просто нет другой возможности дать сыну нужные знания? Или, возможно, это воспринимается как некая социализация, вступление в мир себе подобных, необходимый этап взросления, избавление от детской - не знаю - невинности?

Date: 2017-03-10 05:19 am (UTC)
From: [identity profile] tal-gilas.livejournal.com
Ну, я так понимаю, это действительно система, и иных вариантов нет. Хочешь дать ребенку хорошее образование - отправляешь его в закрытую public school, это как бы знак качества. Никакое домашнее образование равноценным не считается. Плюс, конечно, социализация, формирование характера, все вот это вот - там же культ service (в смысле, что молодой человек должен служить своей стране), и школы на это усиленно работают - физподготовка (спортивные игры), соответствующий внутренний кодекс (смелость, вот это "не ныть и не жаловаться", справедливость)...

Date: 2017-03-12 07:14 pm (UTC)
From: [identity profile] hild-0.livejournal.com
Домашнее хуже по качеству или из-за того, что не дает вот той самой социализации?
Тогда получается, что авторы, которые про это пишут как бы обращают внимание на недостатки системы (дабы исправить?) - что с кодексом и справедливостью порой странно, а не жаловаться равно терпеть, если не видно других вариантов?

Date: 2017-03-13 05:20 am (UTC)
From: [identity profile] tal-gilas.livejournal.com
Видимо, плюсы перевешивают недостатки, а над недостатками просто надо работать :) То есть, вообще школы хорошо выполняют свою задачу, а всякие баги суть прискорбные отклонения.
Page generated Sep. 20th, 2017 07:54 pm
Powered by Dreamwidth Studios