tal_gilas: (minstrel boy)
[personal profile] tal_gilas
ГЛАВА 9
«Мертвые мухи», или «Будете как боги».

   …в сумерки в вечер дня, в ночной темноте и во мраке.
Книга Притчей Соломоновых, 7:9




В школе Рослин даже летом пансионеры ложились спать в половине десятого. Конечно, не стоило и надеяться, что толпа мальчиков, которых переполняла бурная энергия, спокойно уляжется и заснет. Они  не собирались этого делать. Как только наставники уходили, мальчики зажигали свечи, иногда в двух-трех спальнях, иногда во всех сразу и развлекались чтением романов, а то и затевали довольно шумное веселье. Они играли в разные игры – прыгали через кровати, бегали наперегонки в простынях, выбирались через окна на крышу, чтобы напугать мнимыми привидениями тех, кто жил в отдельных «кабинетах», и устраивали тысячи других проказ, которые подсказывало пятнадцатилетним подросткам их бурное воображение. Но любимой забавой был бой подушками. Одна спальня бросала вызов другой; с подушек снимали наволочки, и противники сходились в смертельной схватке. В умелых руках подушка – весьма эффективное орудие, вполне способное повалить противника наземь, если ловко ударить ею по ногам; однако удары подушкой не причиняют боли, даже если бить по голове. Эти схватки служили превосходным испытанием силы и стойкости и обычно сопровождались взрывами хохота. Они неизменно завершались тем, что одна сторона прогоняла другую в ее спальню. Эрик участвовал во многих долгих и нелегких боях, и его храбрость была общепризнанной: комната, в которой он жил – номер семь – могла по праву бросить вызов любой другой и превосходила мощью большинство противников. Дункан считался непревзойденным чемпионом по бою на подушках, его силе и ловкости не было равных, и хохотал он тоже громче всех. Эрик и Грэм обычно прикрывали его с флангов, а Ллевеллин и Эттли с львиной отвагой поддерживали своих застрельщиков. Болл, шестой обитатели комнаты, был среди них единственным «слабаком», хотя и он иногда помогал друзьям отбивать атаки.
Как было бы хорошо для всех них, если бы Болл не поселился в седьмом номере! И еще лучше, если бы его вовсе не было в Рослин-Скул. Отстающий в учебе, исполненный тщеславия по поводу своей внешности (как ему казалось, выдающейся), обладающий мелкой душой и слабым умом, Болл был худшим из всех мальчиков, с которыми Эрику до сих пор доводилось встречаться. Даже Баркер не вызывал у Эрика презрения и отвращения в такой мере. Но если после вмешательства Аптона Баркер и Эрик стали непримиримыми врагами и, к большой радости последнего, не разговаривали друг с другом, то с Боллом – как бы Эрик его ни презирал – у него сохранялись доброприятельские отношения, хотя бы внешне. Глупая любовь к популярности заставляла его терпеть общество даже этого недостойного мальчишки.
- Отличная у нас компания в седьмом номере, - сказал однажды Дункан Эрику.
- Превосходная! Ллевелин отличный парень. Эттли и Грэм мне тоже по душе.
- А Болл? Он тебе не нравится?
- Да нет, в общем, нравится…
Мальчики посмотрели друг на друга, а потом, как два авгура, расхохотались.
- Ты терпеть его не можешь, – сказал Дункан.
- Вовсе нет. Он вроде бы не сделал мне ничего плохого.
- Хм. Ну а я его презираю.
- Ну, если хорошенько подумать, я, наверное, тоже, - согласился Эрик. – Но все-таки он в школе достаточно популярен. Интересно, почему.
- Не так уж и популярен. Я часто замечал, что другие ребята, в общем, питают к нему отвращение, хотя почему-то не желают это признавать.
- А ты почему его не любишь, Дункан?
- Не знаю. А ты?
- И я не знаю.
Оба – и Эрик, и Дункан – были вполне искренни, но все-таки, если бы они дали себе труд задуматься, то нашли бы в глубине души подлинные причины своей нелюбви к Боллу.
Болл раньше учился в другой школе и часто хвастал, описывая ее как средоточие необузданного зла и вседозволенности. Он нередко рассказывал мальчикам, что они проделывали в «старой школе», и воспламенял умы тех, кто подпал под его влияние, необыкновенными историями о безудержных каверзах, которым предавались он и его бывшие однокашники. Много, очень много греховных и злых замыслов в Рослин-Скул было выношено и осуществлено после того, как Болл в очередной раз предавался воспоминаниям о прежней школе.
Он, несомненно, вкусил от древа познания зла обильнее, чем любой другой мальчик, и, как ни странно, именно это служило причиной того, что ему не выражали общего презрения. Болл так часто, причем с видом превосходства, откровенничал о своем постыдном опыте, что наконец с общего молчаливого согласия эти откровения вошли в обычай. Болл говорил как человек, искушенный во зле, а другие слушали сперва с любопытством, а потом и с интересом.
«Будете как боги, познаете добро и зло». Таково было искушение, которое постигло обитателей комнаты номер семь, и Эрика в числе прочих. Болл был настоящим искусителем. Тайно, постепенно он вливал в их уши, чересчур доверчиво обращенные к нему, яд безнравственности.
Короче говоря, этот мальчик обладал развращенным, испорченным нравом и сам мог развращать других.
Я хочу поскорее миновать нестерпимо мучительную часть моего рассказа; да, я очень хочу миновать ее, но раз уж я взял на себя обязанность  дать правдивую картину того, что может иногда представлять собой школьная жизнь, я не вправе обойти этот случай полным молчанием.
Когда Эрик впервые услышал в своей комнате непристойные слова, он был невероятно шокирован. Хотя было темно, он почувствовал, что залился румянцем до корней волос, а потом побледнел, и на лбу у него выступил горячий пот. Рассказчиком был Болл; но на сей раз после окончания истории никто не произнес ни слова, и разговор быстр оборвался. Остальные вспомнили, что в комнате «новичок»; они не знали, как он к этому отнесется – и в глубине души все страшно смутились.
Хотя мальчикам и доводилось раньше участвовать в подобных разговорах, им это не нравилось – наоборот, они испытывали стыд, соглашаясь говорить о неприличных вещах.
Ну, Эрик! Сейчас или никогда! Жизнь и смерть, гибель и спасение, разврат и чистота – все сейчас брошено на чашу весов, и твоя судьба, быть может, зависит от одного-единственного слова. Так говори же! Скажи другим мальчикам, что твоя совесть возмущена непристойными словами, что они губительны, грешны, достойны осуждения; выступи вперед и спаси себя и остальных. Добродетель могуча и прекрасна, Эрик, и в ее величественном присутствии порок терпит поражение. Утратив душевную чистоту, Эрик, ты утратишь драгоценность, которой не сможет возместить тебе и целый мир, даже будь он «из чистого сплошного хризолита».
Добрые духи, храните этого мальчика и придайте ему силы в час испытания! Откройте ему глаза, чтобы он увидел огненные колесницы ангелов, защищающих его, и темные полчища духовных врагов, которые теснятся вокруг его постели. С жалостью укажите на зияющую бездну стыда, гибели и отчаяния, которая, возможно, разверзлась прямо у него под ногами. Покажите ему прошлое и настоящее, увитое цветами, которые вянут от прикосновения Эриний, населяющих будущее. С жалостью, с жалостью покажите ему язву, которой он заражает молодой побег древа жизни – язву, которая отныне сделает корни этого древа горькими, как желчь, а цветы обратит в прах.
Но Эрик сознавал, что и он не без греха. Как он мог теперь заговорить? Разве сам он не произносил порой непристойных слов? Как, как он мог открыто упрекнуть другого в безнравственности, если сам совершал и говорил вещи, может быть менее опасные, но все-таки запретные?
Полчаса, мучительно борясь с самим собой, Эрик лежал молча. Никто не произнес ни слова с тех пор, как Болл умолк. Мальчики собирались спать. Эрик решил, что возмущаться уже слишком поздно. Подходящая минута канула навсегда; Эрик без единого возражения выслушал отвратительные речи, и ему был нанесен непоправимый вред.
А как легко было бы заговорить! Бог, посылая искушения, дает также и способ их избежать. Но когда искушение появляется в следующий раз, устоять уже гораздо сложнее – и вскоре для обыкновенного человека это становится невозможным.
Ах, Эрик, Эрик! Сколь мало мы знаем о тех минутах, которые определяют нашу дальнейшую судьбу. Мы продолжаем жить, как и в чем не бывало. Роковой день кажется нам самым обычным днем, роковой час – обычным часом. Мы не задумываемся дважды о событиях, которые по чистой случайности (случайности!) наполняют всю нашу дальнейшую жизнь, до самого конца, добром или злом, радостями или несчастьями. Может быть, прикосновение пера к бумаге, о котором мы забыли, привело нас к гибели, или бездумно произнесенное слово навеки определило, процветать нам или клониться к упадку!
Эрик лежал молча. Взмах ангельского крыла не рассеял тьму, звук ангельского голоса не нарушил тишину спальни; но до конца жизни Эрик помнил, как тянулось время в ту ночь, пока он не уснул, измученный и полный отвращения к себе.
На следующее утро он проснулся, встревоженный, чуть не в лихорадке. Он немедленно вспомнил, что случилось накануне. Слова Болла не давали ему покоя, Эрик не мог забыть их – они жгли его, как пламя нравственной горячки. Он бродил мрачный и недовольный и временами с трудом скрывал отвращение. Ах, Эрик! Мрачный и недовольный вид не спасет тебя, а вот раскаяние могло бы. Одно слово, Эрик, одно слово, обращенное к престолу Милосердия – одна молитва, прежде чем ты спустишься в толпе мальчиков к завтраку! Проси, чтобы милосердный Бог кровью Своего возлюбленного Сына смыл с тебя алые пятна позора и очистил твою душу и память.
Мальчик опустился на колени и наскоро произнес несколько формальных слов. Может быть, если бы он подождал немного, за этими словами последовали бы искренние мольбы и настоящее раскаяние – но Эрик услышал шаги Болла, поднялся и побежал вниз, завтракать, так и не помолившись.
Разговоры обычно не утихали так быстро в спальне номер семь. Напротив, в комнате обычно шла оживленная беседа, пока кто-нибудь не говорил остальным: «Спокойной ночи». Тогда мальчики засыпали. Эрик знал это – и немедленно догадался, что грязный разговор был оборван из уважения к нему. Вдобавок мальчики не знали, какого мнения об этом их новый сосед. Поэтому Дункан и остальные как будто пропустили мимо ушей то, что сказал Болл. А значит, не было толку облегчать душу перед ними; однако Эрик решил поговорить об этом с Расселом на прогулке.
Обычно они отправлялись гулять по воскресеньям. Доктор Роулендс отменил постылый и нелепый обычай, согласно которому младшие мальчики дышали свежим воздухом под наблюдением наставника. Мальчики обычно не любят прогулок, поэтому по выходным дням они почти полностью посвящали свободное время привычным играм и покидали пределы школы не чаще раза в неделю. Но по воскресеньям многие отправлялись на прогулку в обществе близких друзей. Когда Эрик поселился в доме доктора Роулендса в качестве пансионера, он, разумеется, гулял по воскресеньям с Расселом. Как им приятно было бродить вместе! Иногда с ними ходили Дункан, Монтегю или Оуэн. Последний, впрочем, скоро перестал даже в этих случаях составлять компанию Эрику – а тот в последнее время всё чаще отправлялся на прогулку со своим новым другом Аптоном.
- Пойдем гулять, дружище, - позвал Аптон, когда они вышли из столовой.
- Извини, Аптон, сегодня я обещал пойти с твоим кузеном, - ответил Эрик.
- Ну и ладно, - обиженно сказал Аптон – и, чтобы внушить Эрику ревность, отправился гулять с Грэмом, которому покровительствовал до того, как познакомился с Уильямсом.
Рассел удивился, когда Эрик подошел к нему и предложил:
- Давай сходим к Форт-Айленд, Эдвин.
- Хорошо, - весело сказал Рассел. – Мы в последнее время почти не виделись! Я уже думал, что ты хочешь со мной порвать, Эрик.
Он произнес это с улыбкой, шутливым тоном, но Эрик потупился. Рассел был прав. Гордясь своей популярностью в школе, а особенно дружбой с такой выдающейся личностью, как Аптон, Эрик действительно почти не виделся с другом со времен их последнего разговора о сквернословии. Сознавая свое несовершенство, он временами чувствовал себя неловко в обществе Рассела.
Он замялся и пристыжено ответил:
- Я надеюсь, Эдвин, что ты никогда не порвешь со мной, как бы скверно я себя ни вел. Но я очень хочу поговорить с тобой сегодня.
Рассел немедленно взял его под руку, и они зашагали к Форт-Айленд. Эрик, сделав над собой усилие, уже собирался заговорить, когда вдруг раздался голос Монтегю:
- Эй, ребята, куда вы? Можно мне с вами?
- Да, Монти, конечно, - сказал Рассел. – Это будет совсем как в старые добрые времена. Ведь теперь, когда мой кузен Гораций завладел Эриком, нам остается только петь: «Когда мы трое встретимся опять?»
Рассел шутил, но его слова уязвили Эрика в самое сердце. Он молчал или отвечал односложно, поэтому прогулка прошла довольно уныло. Наконец они добрались до Форт-Айленд и сели возле развалин часовни, глядя на море.
- Что с тобой стряслось, старина? – спросил Монтегю, шутливо тряся Эрика за плечо. – Ты немногословен, как Циммерман, и печален, как Гарви.
*
Гарви Стаунтон - автор монографии "Надгробные надписи в Центральных провинциях и Бераре".
*
К его удивлению, Эрик сидел, опустив голову. Наконец мальчики услышали подавленный вздох.
- Мой дорогой друг, что случилось? – воскликнул Рассел, взяв Эрика за руку. – Неужели моя глупая шутка тебя обидела?
Эрику не хотелось говорить в присутствии Монтегю, но он справился с приливом чувств и кратко рассказал обоим о мерзких словах Болла. Друзья выслушали его молча.
- Я знал, что однажды это случится, Эрик, - наконец произнес Рассел. – И мне жаль, что ты не заговорил вовремя.
- А в ваших спальнях бывают такие разговоры? – спросил Эрик.
- Нет, - ответил Рассел.
- Очень редко, - сказал Монтегю.
Последовала пауза. Все трое щипали траву и смотрели в разные стороны.
- Позволь, я кое-что скажу тебе, - проговорил Рассел. – Мой отец – которого больше нет с нами – предупреждал меня об этом, когда отправлял в школу. Меня воспитали в полнейшем неведении по части тех грубостей, которые входят здесь в привычку, и, полный воспоминаниями о доме, я не мог выносить даже той малой части, которой невозможно было избежать. Но в самый первый раз, когда подобный разговор начался в нашей спальне, я возразил. Не помню, что я сказал, но мне казалось, что я давлю мерзкую ядовитую змею. Во всяком случае, я выказал такое отвращение и такую муку, что мои соседи замолчали. С тех пор я решительно отказывался оставаться в комнате, если в ней начинались неприличные разговоры. Поэтому сейчас там никогда такого не бывает, и я думаю, что другие мальчики сами этому рады.
- Что ж, - сказал Монтегю, -  я не стану утверждать, будто смотрю на дело с религиозной точки зрения, но мне это попросту казалось мерзостью и проявлением дурного тона. Я так и сказал. Парень, который начал первым, назвал меня чванливым осленком и пригрозил прибить, однако не решился; и с тех пор мои соседи не рискуют говорить гадости.
- Это не просто мерзко – это ужасно, - ответил Рассел. – Мой отец говорил, что это – главное зло из всех, что распространены в школах.
- Так почему же учителя не помогают нам с этим бороться и не дают советов? – задумчиво спросил Эрик.
- Советы они дают – в проповедях. Помнишь проповедь, которую прочел нам Роулендс две недели назад? Тогда он говорил о Киброт-Гаттааве. Но лично я думаю, что они правильно поступают, не стремясь говорить с нами об этом с глазу на глаз, разве что мы сами захотим излить душу. И потом, они даже не знают, что некоторые мальчики так себя ведут. В конце концов, это делают лишь немногие – только самые испорченные.
Они встали и пошли домой; но дни текли за днями, а Эрик не решался сделать то, что посоветовал ему Рассел – во-первых, поговорить с Боллом наедине и попросить его воздержаться от непристойных речей, а во-вторых, привлечь на свою сторону Дункана.
Однажды вечером обитатели седьмого номера рассказывали на сон грядущий разные истории. Когда очередь дошла до Болла, его история снова оказалась непристойной. Некоторое время Эрик молчал, но, когда напряжение ощутимо возросло, попытался выразить слабый протест.
- Прекрати, Уильямс, - сказал Эттли, - и не порти рассказ.
- Ну и хорошо. Это ваше дело, а я заткну уши.
Он так и сделал, вызвав общий хохот. Эрик притворялся спящим, но на самом деле слушал. Испорченность подобного рода была для него внове, его любопытство пробудилось; он больше не изображал равнодушия, и яд порочных бесед глубоко влился в его жилы.
О юные отроки, если вы читаете эти строки, остановитесь и задумайтесь! Познание зла – гибель, а упорство в нем – ад. Эта мелочь – то, с чего начинается порок – похожа на снежинку, которую порыв ветра стряхивает с горной вершины; но, летя вниз, она увеличивается в размерах, набирает силу, несется быстрее и быстрее, пока не превращается в могучую, неудержимую лавину, которая уничтожает и сад, и поле, и деревню, все превращая в сплошной хаос смерти.
Киброт-Гаттаава! Много юных англичан сгинуло там! Много, много счастливых английских мальчиков, составлявших радость материнского сердца – смелых, красивых, сильных – погребены в этой пустыне. Перед нами встают их бледные тени – тени ваших братьев, которые грешили и страдали. Из пучины моря и из недр земли, с иноземных кладбищ и из отечественных могил поднимаются они и теснятся вокруг нас, безобразные в своем падении. И пусть движения их истощенных рук предостерегут каждого школьника, который читает эти строки,  от жгучих страстей, поддавшись которым он не обретет ничего, кроме позора, гибели, поруганных привязанностей и ранней смерти.
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.
Page generated Sep. 20th, 2017 07:57 pm
Powered by Dreamwidth Studios